Санитайзеры. Антисептики. Москва. Доставка.

Андрей Кончаловский: «Я очень верю жене, у нее фантастическая чуйка»

Определили возраст, с которого люди уже не читают? – Вы как-то сетовали на то, что современное поколение все реже обращается к книгам.

Но это поколение трудно обвинять в чем-либо, можно только сочувствовать. – Думаю, те, кому сейчас 22–23, уже этого не делают. То есть не думай о том, что ты можешь дать. Потому что в последние десять лет была внедрена идея «возьми от жизни все». Это страшная уверенность в своей исключительности, незаслуженная звездность. И черты этого поколения пепси видны даже среди наших молодых творцов. А сейчас быть неизвестным некрасиво. Те, кто еще читал, могут помнить знаменитую строчку Пастернака: «Позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех…» Из его стихотворения «Быть знаменитым некрасиво». Потом все это превратится в большой комплекс неполноценности, но это к 40 годам их ждет.

Андрей Кончаловский: «Я очень верю жене, у нее фантастическая чуйка»

Этическим усилием. – Чтение само по себе является усилием. Это жертва — жертва времени. Вроде слушания серьезной музыки или похода в церковь. Я в свой спектакль «Сцены из супружеской жизни» добавил такую строчку: «Мы обменяли время на деньги, и у нас не стало времени». А время у современного молодого поколения — деньги. Интернет очень способствует экономии времени, он же стал и основным источником знаний.

Это стало открытием. – В 91-м году я жил в Америке, и, когда понял, что могу набирать сайты с окончанием ru, при этом сидя в Лос-Анджелесе, я обалдел. Отбор — это качество интеллекта. Вопрос только в способности фильтровать. Слов, рифм, красок, образов. Художник тоже занимается отбором. Ничего поделать с этим нельзя. Интернет — великое благо, но также и страшное проклятие.

Он сейчас готовится к поступлению. – Трудно сказать. Требует работы. Я очень надеюсь, что он будет поступать в архитектурный институт, а это требует больших знаний в области рисования, черчения.

Раньше не представлял. И вот сын сейчас начал понимать, что значит прийти домой без сил. А теперь даже, по-моему, этим гордится.

Это тоже слезы, битва, ведь гораздо проще набирать все на компьютере. Но война наша началась давно, когда я его заставлял писать рукой. В Китае, например, в университете каллиграфия — отдельный предмет. Но у меня получилось: он даже начал писать каллиграфически. Потому что мелкие движения развивают кору головного мозга.

Последним гораздо легче скучать. Это все я говорю к тому, что люди, которые обладают знаниями, обладают привилегией получать удовольствие от того, что люди, не обладающие культурой, не понимают. В чем, опять же, повторяю, их нельзя винить. Вообще, скучают, как правило, люди с недостаточной культурой. Если они не научили ничему, потомков нечего обвинять. Винить можно только тех, кто не предпринял никаких усилий для этого: родителей, учителей, наставников. Их цивилизация потребления ограбила. Поэтому я к молодым отношусь с огромным сочувствием.

И потом с волнением жду, разделила ли публика мой интерес. – Когда я работаю, не думаю о том, что будет интересно публике, я размышляю о том, что интересно мне. Когда этого не случается, могу только развести руками и сказать: «Ну что ж, в следующий раз».

Я имею в виду обучение. Но, говоря про интерес, я не имею в виду сюжет. Потому что я много узнаю, пока занимаюсь изучением материала. Любая картина для меня — процесс образовательный. Всегда интересно знать, чем пахнет его мир. Мне хочется знать, что у героя под кроватью, например, лежало. И когда Микеланджело переехал в другое место во Флоренции, то сказал: «Как хорошо, хотя бы не воняет». В Италии в то время было много кожевенных мастерских. Изучаешь, какие у него были письма, почему он подобным образом относился к деньгам. Сразу возникает некий образ. Честно говоря, все недостатки, которые есть у Микеланджело, есть и у меня. И появляются параллели с собой. Прежде всего делаешь картину о личности. У меня их даже, наверное, больше. Не просто как красивый человек бьет по мрамору, а о разностороннем персонаже, который должен стать близким. То, что мне наиболее дорого. Как Моцарт — конфеты. Для многих людей имя Микеланджело, может быть, одеколон какой-нибудь. Если удастся. И мне бы хотелось, чтобы зритель полюбил сначала человека, а потом уже его скульптуры.

Или, по крайней мере, пытаться. – Думаю, что людей надо любить. Особенно художника. Если ты не любишь, то вряд ли что-нибудь поймешь.

Холерик — один, сангвиник — другой. – Это зависит от темперамента. Есть страшное увлечение, которое как слепота, как у Пастернака:

И есть иллюзии, что ты знаешь, куда идешь. – У меня сначала сомнения, а потом — слепота, и идешь в тумане на ощупь. Режиссер всегда должен делать вид, что знает, куда идти. А ведь должен еще других людей за собой вести.

Я была уверена, что, наоборот, вы говорите: «Так, я все знаю, поверьте мне». – Да вы что?

Зависит от момента. – Я и так могу сказать. — Прим. И потом, мне очень помогает жена (актриса и телеведущая Юлия Высоцкая. Она мой лоцман, боцман… «Антенны»), у которой фантастическая чуйка.

Я очень верю ей. – Штурман, лоцман и боцман! Хотя она в решениях бывает безжалостна.

Как этот образ родился? – В «Грехе» Юля появилась в небольшом эпизоде — сыграла даму с горностаем.

Кем бы она могла быть в ту эпоху? – Юля приезжала ко мне на два дня, и мне очень хотелось ее снять. А что она будет там делать? Возникла идея: дама с горностаем. Значит, она ждет свидания. Просто стоять — глупо. Конечно, с кардиналом. А с кем? Такая импровизация. И сразу возник эпизод.

Дорогие, помогите». Но я могу себе позволить в моем положении и возрасте говорить своим артистам: «Я не знаю, что делать. Тогда они помогают.

Я сейчас ставлю спектакль с ними в театре и очень их жалею: они все время в поисках работы. – Да, и надо сказать, судьба артиста в Италии чрезвычайно несчастна. Невыносимый и одновременно нежный, жестокий и ранимый. Тестоне очень похож на Микеланджело, и у него такой же темперамент: нервный, взвинченный.

Жизнь слишком коротка, чтобы работать без любви. – Я не могу сотрудничать с людьми, если их не люблю. Потом часто бывает, что говорю: «Какое счастье, все закончилось». Даже тех артистов, к которым не испытываю теплых чувств, я вынужден любить, пока снимаю или работаю в театре. Но они знают, что это происходит от любви. В процессе могу быть требовательным, жестоким.

А что самое невыразимое? – У меня всегда вызывает восхищение способность художника выразить словами или образами невыразимое. И не обязательно нужен конкретный ответ. Смысл жизни. Как сказал, между прочим, Эйнштейн: главное качество искусства — тайна. Суть в том, когда смотришь на экран и перестаешь жевать попкорн. И после увиденного ты завороженный выходишь, улыбаясь или плача, но хочешь помолчать.

Я надеялась, что вы подскажете… – Тайна означает, что невозможно найти ответ на вопрос, в чем смысл жизни?

Причем вектор Чехов не указал. – Я могу ответить только фразой Чехова: «Между „есть Бог“ и „нет Бога“ лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец». Между этими двумя утверждениями и находится разгадка.

  Всего 70 просмотров